Восемь тысяч бомб на один порт: почему Туапсе прилетало больше, чем всему остальному берегу

Восемь тысяч семьсот пятьдесят четыре бомбы. Столько, по учёту Историко-краеведческого музея обороны Туапсе, упало за восемь месяцев сорок второго года на один объект — порт с причалами и заводские корпуса судоремонтного. Не на город целиком, а на порт. Отдельными строками там же — сто восемьдесят шесть бомб по нефтебазе и сто шестьдесят семь по станции «Сортировочная». Очерк Росавиации о городе воинской славы за тот же срок даёт больше девяти тысяч — но уже на весь Туапсе. Краснодарский музей-заповедник имени Фелицына называет около десяти тысяч и берёт другой отрезок, с августа по декабрь.

Три солидных источника, три числа, и сводятся они плохо.

Полез я в это после дальнего выхода. Мыс Кадош под Туапсе — северный край нашей географии, дальше вдоль берега незачем, и бываю я там считаные разы. В тот день за мысом открылся сам город: ковш порта, краны, посёлок, вжатый в распадок, и серая гряда за ним. Гость спросил, доставалось ли тут в войну. Я ответил «сильно» — и понял, что не знаю ни одной цифры.

Три счёта, которые не сводятся

Разброс тут не от небрежности. Считали разное.

Музейный список — явно по актам, объект за объектом. Росавиация считает город целиком и даёт ещё один интервал: за первые три недели налётов больше шестисот шестидесяти бомб на город, порт и железную дорогу. Фелицынский счёт начинается в августе, когда через порт уже шёл сплошной поток военных грузов, и до марта не дотягивается вовсе.

Внутри месяцев та же история. Музей обороны пишет: в августе противник совершил восемьдесят пять налётов и сбросил две с половиной тысячи бомб, а к октябрю налётов стало сто шесть и участвовал в них двести сорок один самолёт.

И ни один счётчик не закрывает войну целиком. Первые прилёты жители помнят с декабря сорок первого — редкие, по городку железнодорожников и по порту. А весной сорок третьего самолёты над Туапсе ещё появлялись: музей ссылается на аэрофотосъёмку от девятнадцатого марта.

Двадцать третье марта, пятый час

Днём, с которого счёт обычно и начинают, стало двадцать третье марта сорок второго. В начале пятого пополудни группа бомбардировщиков вышла на судоремонтный завод. Архивная запись, которую цитирует музей, суха до неприличия: «На нижнюю площадку объекта было сброшено 20 авиабомб, одновременно самолеты вели пулеметный огонь. Корабли, стоявшие на ремонте, получили серьёзные повреждения».

Накануне немцы отработали над заводом разведку — это видно по их собственным архивам, открытым много позже. В доках, по донесению, стояли восемь субмарин, тяжёлый крейсер класса «Киров» и три «корабля-уничтожителя» (так дословно переводится немецкое слово для эсминца). Все они повреждения получили, но остались на плаву.

Погиб один крупный корабль. Минный заградитель «Николай Островский» — бывший теплоход «Чайка», с начала сорок второго стоявший на туапсинском заводе в ремонте. Отремонтировали досрочно, и как раз двадцать третьего судно готовили к испытаниям на швартовах. Сирены тревоги не сработали. Бомба разорвалась под корпусом и подбросила его; крен сразу дошёл до семидесяти градусов, те, кто был внутри, остались заперты. Через десять минут заградитель коснулся грунта. Водолазы и пожарные достали троих. Мины он ставил ещё в сорок первом — одиннадцать постановок за первые два месяца войны, — а погиб у заводского причала; памятник экипажу стоит на туапсинской набережной.

По советским данным, в налёте участвовали сорок семь самолётов, на завод и порт упало около семидесяти бомб, погибли двадцать семь человек, ранены около полутора сотен. Часть источников даёт двести пятьдесят пострадавших. Даже в пределах одного дня цифры расходятся почти вдвое — лучший комментарий ко всей остальной арифметике.

Двадцать четвёртого и двадцать шестого марта завод бомбили снова.

Зачем берегу понадобился именно этот порт

Курортного в Туапсе сорок второго не было ничего. Росавиация формулирует коротко: единственный центр нефтепереработки на побережье Чёрного моря. С октября сорок первого добавилась военно-морская база, из Севастополя сюда перевели двести первый судоремонтный завод флота, а в Агое строили аэродром.

Дальше сработала география. После потери Севастополя флот мог опираться только на Новороссийск, Туапсе, Поти и Батуми; когда в сентябре пал Новороссийск, Туапсе оказался, по формулировке историка Ильи Киселёва, «ближайшей к фронту военно-морской базой и важнейшим транспортным узлом». За спиной у Черноморской группы войск оставалась узкая полоса суши с одним шоссе и недостроенной железной дорогой — терять порт было нельзя совсем.

Объём, который через этот узел прошёл, считали уже потом. За первый год войны — сто пятьдесят тысяч раненых, 12 731 эвакуированный житель, оборудование не менее сорока крупных предприятий Одессы, Николаева, Херсона, Керчи, Мариуполя, Севастополя. Сочи в те же месяцы работал как один огромный госпиталь — Туапсе был дверью, через которую в этот госпиталь входили.

Научный сотрудник Музея обороны Туапсе Иван Гридунов говорит об этом без обиняков: ни один населённый пункт на побережье не подвергался таким мощным атакам с воздуха, как Туапсе.

Оборонительный район, выстроенный вокруг причалов

Двадцать третьего августа сорок второго по указанию Ставки создали Туапсинский оборонительный район — от Джубги до Лазаревского и Георгиевского. Возглавил его командир военно-морской базы контр-адмирал Гавриил Жуков, тот самый, что годом раньше командовал Одесским оборонительным районом.

Рубежей нарезали три: внешний в двадцати километрах от города, внутренний в пяти, тыловой по самой городской черте. В городе построили триста сорок восемь огневых точек и под сотню баррикад; на работы вывели всех, кого можно, от подростков до стариков.

Отдельная история — шестнадцатая железнодорожная батарея базы: четыре 180-миллиметровые установки на платформах. Таких систем на всю советскую береговую артиллерию было двадцать штук, и предназначались они для стрельбы по кораблям. Стрелять пришлось по горам. Вместе с подвижными батареями отдельного артдивизиона она сделала сорок две стрельбы и постоянно меняла позиции — Ашиш, Гойтх, Индюк, Греческий, Шепси, Лазаревская. Немецкая авиация охотилась за ней и не достала ни разу.

Письмо, в котором бомбёжку меряют простоем

Двенадцатого ноября сорок второго командующий Черноморским флотом вице-адмирал Филипп Октябрьский обратился к командующему Закавказским фронтом генералу армии Ивану Тюленеву: прикройте Туапсе авиацией фронта, потому что из-за частых бомбардировок в порту задерживается разгрузка транспортов и кораблей, приходящих с грузом для Черноморской группы.

Вот в этой канцелярской формулировке всё и лежит. Бомбили не улицы. Бомбили кран, который из-за тревоги стоит.

Что стояло под этим краном, тоже посчитано. За сентябрь — декабрь одни только боевые корабли доставили из Поти, Сухуми и Батуми пятьдесят три тысячи человек и пятьдесят восемь тысяч тонн груза, а обратно вывезли больше двух с половиной тысяч раненых. Транспортных судов было куда больше: в сентябре вдоль кавказского берега ежедневно держалось от двадцати пяти до тридцати пяти судов, в октябре до сорока. В двадцатых числах октября кораблями перебросили под Туапсе горнострелковую и кавалерийскую дивизии и три гвардейские бригады, и немецкое наступление у массива Семашхо встало.

Море безопасным при этом не было. Трасса на Поти простреливалась и с воздуха, и с торпедных катеров; что лежит на ней сегодня — отдельный длинный список. А параллельно шла вторая нитка снабжения, рельсовая, и её бомбили полтора года подряд.

Двадцать километров, которых не хватило

Туапсинская оборонительная операция датируется двадцать пятым сентября — двадцатым декабря сорок второго. На портале Минобороны «Память народа» у той же операции стоит другая правая граница, семнадцатое декабря. Опять две цифры.

Расстояние, на которое немцы подошли к городу, гуляет ещё сильнее: в разных текстах встретятся и тридцать пять километров, и тридцать, и двадцать три. Твёрдое одно: наступающие не вышли даже на внешний рубеж оборонительного района, а он проходил в двадцати километрах от города. К морю боевые действия так и не приблизились, берег остался нетронутым — в этом и главный итог операции.

Цена измеряется не километрами. Сто сорок пятый полк морской пехоты, доставленный в Туапсе из Поти второго октября, за три недели боёв сократился с 2620 человек до ста семидесяти. Восточнее, за хребтом, в те же недели фронт стоял в тридцати километрах от Красной Поляны — но там не было порта, и туда не летали такими группами.

Семьдесят пять, восемьдесят пять, девяносто пять

С разрушениями повторяется ровно то же самое.

Росавиация: больше семидесяти пяти процентов городской инфраструктуры. Музей-заповедник Фелицына: семьдесят пять процентов жилых зданий и шестнадцать улиц, стёртых с карты. Музей обороны Туапсе: из восьмисот с небольшим зданий жилого фонда разрушено шестьсот двадцать, а по городу в целом — около девяноста процентов.

А в другом своём тексте тот же музей роняет фразу, от которой разночтение становится понятным: если смотреть на снимки, видны разрушения «не на 85 официальных процентов, а на все 95».

То есть официальная цифра — восемьдесят пять. Федеральный очерк округляет её вниз до семидесяти пяти, музейщики по аэрофотосъёмке поднимают до девяноста пяти, а шестьсот двадцать из восьмисот, если поделить, дают семьдесят семь — и это только жилой фонд, без завода, порта и вокзала.

Разница между семьюдесятью пятью и девяноста пятью — это разница между «город сильно пострадал» и «города не осталось». Обе формулировки в источниках есть, и выбрать между ними у меня нет оснований.

С воды девяноста пяти процентов не видно

Возвращаюсь к тому выходу.

За Кадошем открывается ровно то, что и должно: работающий грузовой порт, краны над ковшом, город, зажатый между двумя долинами, и гряда позади. Гряда — та самая. Где-то в ней Семашхо, тысяча тридцать пять метров, и Индюк, восемьсот пятьдесят девять; там и остановились. Какая вершина какая, с воды я не разберу, врать не буду — отсюда это просто зубчатая линия, синеющая к полудню.

Вода тоже ничего не держит. Ни воронки, ни следа; в трёх милях от входа в порт на двадцати семи метрах лежит эсминец «Керчь», утопивший себя ещё в 1918-м, и его с поверхности не выдаёт ничем — что уж говорить о бомбах.

Гостю я тогда ответил неточно. Сказал «сильно», а надо было сказать, что счёт есть только у одного объекта. Восемь тысяч семьсот пятьдесят четыре — это порт: причалы и заводские корпуса, восемь месяцев. Сколько прилетело по остальному городу, по домам и улицам, которых теперь шестнадцатью меньше, никто не свёл до сих пор.