Как эсминец «Керчь» за сутки утопил эскадру и лёг на дно в трёх милях от Туапсе

Мыс Кадош под Туапсе — самая северная точка, до которой мы вообще доходим, и видел я его с воды считаные разы. Вода там ничем не отличается от сочинской: та же синева, тот же пустой горизонт. Между тем в трёх милях от входа в Туапсинский порт, на двадцати семи метрах, лежат обломки эскадренного миноносца «Керчь» — корабля, который 18 июня 1918 года торпедами утопил линкор «Свободная Россия» и эсминец «Фидониси», а на следующее утро привёл сюда сам себя и открыл кингстоны. Точное место, впрочем, я показать не берусь. Три мили от входа — это дуга, а не точка, и с поверхности обломки не выдаёт ничем.

В нашем разборе затонувших кораблей побережья «Керчь» помещается в одну строчку. Строчки мало.

Флот, который приказали никому не отдавать

В апреле 1918 года немецкие войска вошли в Крым, и над Севастополем повис прямой вопрос: чей будет Черноморский флот. Двадцать пятого апреля германское командование предъявило советскому правительству ультиматум о сдаче кораблей. Двадцать девятого часть эскадры снялась и ушла на восток, первого мая пришла в Новороссийск — города для неё не готовили, топлива не было, оборонять его с суши было некому.

Десятого июня из Москвы пришли две телеграммы сразу. Открытая: вести флот в Севастополь и сдать немцам. Шифрованная: топить. Срок по ультиматуму — девятнадцатое июня.

Врио командующего капитан 1 ранга А. И. Тихменев показал командам оба приказа. Дальше несколько дней флот митинговал.

Голосование, на котором победил не тот вариант

Четырнадцатого июня Тихменев вынес вопрос на голосование команд, предложив ровно два ответа: идти в Севастополь или топиться. Третьего варианта — остаться и ждать или драться — в бюллетене не было, но именно за него высказались около тысячи моряков. За Севастополь — девятьсот. За затопление — четыреста пятьдесят.

Пятнадцатого июня командующий объявил, что референдум выбрал Севастополь: голоса самой большой группы он отбросил как уклонившиеся. Арифметика, которую до сих пор трудно читать без раздражения.

Меньшинство офицеров, самым громким в котором был командир «Керчи» старший лейтенант Владимир Кукель, считало сдачу кораблей немцам высшим позором и толковало тот же подсчёт ровно наоборот: большинство — против сдачи.

Кто остался на рейде семнадцатого июня

Вечером семнадцатого линкор «Воля» и шесть миноносцев ушли в Севастополь. «Громкий» в тот же день затопила собственная малочисленная команда, не пожелавшая идти.

К утру восемнадцатого картина на рейде была такая. На «Керчи» — полный экипаж, около ста тридцати человек. На «Лейтенанте Шестакове» наскребли до полусотни моряков с разных кораблей. На остальных миноносцах — меньше десяти на каждом. На «Фидониси» не было никого, включая командира: офицеры ушли на катере.

Тем, кто уходил в Севастополь, с «Керчи» подняли сигнал: «Судам идущим в Севастополь: Позор изменникам России!» Справочники пересказывают его вольно — то «изменникам Родины», то и вовсе двумя разными сигналами сразу, — но у Кукеля формулировка одна и та же и в записках, и в книге 1923 года, где он отдельно поправляет чужие версии.

Почему не хватило просто открыть кингстоны

Топить решили не кингстонами. Точнее, не только ими: в машинные отделения заложили подрывные патроны, кораблям заранее давали крен, отдраивали иллюминаторы, открывали кингстоны и клинкеты — всё вместе.

Причина простая и профессиональная: судно, аккуратно посаженное на дно через кингстоны, противник поднимает быстро — это уже проходили в Порт-Артуре. Кукель пишет об этом прямо: «я всё же руководился желанием не повторять Порт-Артура».

Отсюда же возня с глубиной. «Свободную Россию» — линкор без хода, машинная команда которого разбежалась, — надо было вытащить на параллель Дообского маяка и поставить в пяти кабельтовых от него: ближе была банка, мористее начиналось минное заграждение, и на малой глубине взрыв терял смысл. Буксир тащил её со скоростью узел-два, и «Керчь» несколько раз подходила поправлять ему курс. Что такое кабельтов и откуда взялась миля — считали отдельно.

Шесть торпед на один линкор

«Фидониси» получил одну торпеду с четырёх кабельтовых. Взрывом сломало стеньги обеих мачт, исковеркало мостики, корпус разодрало пополам — и при этом миноносец продержался на воде двенадцать минут. Остальные корабли тонули от двадцати пяти до сорока пяти минут.

С линкором вышло иначе. В половине пятого «Керчь» дала залп двумя торпедами под носовую башню, рассчитывая на детонацию погребов: одна прошла под кораблём, вторая попала — и почти ничего не сделала. Ещё выстрел. Ещё один, под кормовую башню. Линкор стоял ровно: ни крена, ни дифферента.

Потом была торпеда, которая развернулась. Выпущенная в середину корпуса, она пошла обратно — на «Керчь». Трижды меняла направление, трижды миноносец уворачивался, не дойдя кабельтова, она повернула к линкору, вынырнула, у неё отломилось зарядное отделение, и она затонула. Шестая торпеда сделала то, чего не сделали пять: броня и обшивка между второй и третьей башнями отвалились с обоих бортов.

Дальше на «Керчи» работал секундомер — его держал мичман Подвысоцкий, и за эти цифры Кукель ручается отдельно. Дым разошёлся через минуту семнадцать секунд. Крен начался через две минуты три секунды. От начала крена до полного переворота вверх килем прошло три минуты сорок две секунды. Вверх килем линкор держался ещё тридцать семь минут. Башни главного калибра вываливались из корпуса в воду целиком — медленно, с лязгом, при мёртвой тишине вокруг.

Радиограмма, у которой один свидетель

В девять вечера, уже на курсе к Туапсе, «Керчь» передала в эфир: «Всем, всем. Погиб уничтожив те корабли Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдачи Германии — эскадренный миноносец „Керчь“».

Кукель объясняет её тремя расчётами: показать немцам, что корабли уничтожены до истечения срока ультиматума; уколоть ушедших в Севастополь; и снять с команды подозрение, что «Керчь» ушла из Новороссийска каперствовать. По его словам, южные газеты от двадцатого июня перепечатали текст целиком под рубрикой «Великая трагедия».

Оговорка, без которой цитату брать нельзя: источник у неё один — записки самого командира, писанные по памяти уже после событий. Дневника он не вёл и в предисловии честно предупреждает, что в датах возможны погрешности. А в своей книге 1923 года он приводит ту же радиограмму короче — «Всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель — позорной сдачи Германии» — и относит её к десяти вечера, а не к девяти. У него же читаем, что немецкий адмирал, придя в Новороссийск, требовал выдать командира «Керчи», и ему ответили, что корабль ушёл в море неизвестно куда. Кукель датирует приход «Гебена» двадцатым июня, современные разборы — двадцать восьмым.

Ночь у Кадошского маяка

К Туапсе подошли почти в час ночи и стали на якорь у Кадошского маяка — не сочинского, у того своя биография, а туапсинского, на мысе Кадош.

Свозить команду начали сразу. Средств для этого было негусто: вельбот и два мотора, а до места высадки не меньше полутора миль — ближе глубины малы. На перевозку ушло около четырёх часов. Последний эшелон отошёл от борта в четверть пятого утра.

На корабле осталось шестеро: командир, мичман Подвысоцкий, минный машинист Кулинич, машинный старшина Бачинский, моторист Басюк и рулевой старшина Коваленко. Пустили вспомогательные механизмы, открыли кингстоны и клинкеты, дали крен на правый борт, отдраили иллюминаторы. Это было в половине пятого. «Керчь» тонула медленно и перевалилась через правый борт в десять минут шестого.

Что подняли со дна, а что осталось

Нашли её водолазы 27 октября 1925 года: двадцать семь метров, вверх килем, глубоко вошла в грунт. Про глубины у нашего берега и то, как быстро они нарастают, есть отдельный разбор.

Дальше у источников расходятся даты. Клуб «ЭПРОН» пишет, что в ноябре 1926-го эсминец подняли понтонами до поверхности — и он разломился и снова ушёл на дно. Справочная литература датирует неудачную попытку 22 ноября 1929 года и уточняет механику: корпус перерезало понтонными стропами на несколько частей. Сходятся источники в одном — подъём не удался, корпус пошёл кусками.

Третьего декабря 1932 года Черноморская партия ЭПРОН подняла среднюю часть с машинным отделением. Кормовая осталась на грунте.

Как это выглядит сейчас, знают дайверы: погружения к «Керчи» описаны с 2003 года. Видимость около десяти метров, корпус разделён на несколько частей, все перевёрнуты вверх килем, внутрь не попасть из-за нагромождения труб, кабелей и обшивки. Винтов и валов нет. Руль виден хорошо.

Что от этой истории стоит на берегу

В Туапсе, на набережной, экипажу «Керчи» в 1968 году поставили памятник — к пятидесятилетию.

В Новороссийске памятник больше и устроен интереснее. Открыт в 1980-м на двенадцатом километре Сухумского шоссе: со стороны гор — двенадцатиметровый гранитный матрос на колене, со стороны моря — куб с флажным сигналом «Погибаю, но не сдаюсь!», который эскадра подняла перед затоплением, и указатели на каждый затопленный корабль с направлением и расстоянием до места гибели. С точностью до сотой доли мили.

Судьба людей известна хуже памятников. Кукель — родной внук адмирала Геннадия Невельского — дослужился до капитана 1 ранга, водил первые советские пограничные сторожевики из Генуи во Владивосток, возглавлял морскую погранохрану Дальнего Востока. Арестован 18 сентября 1937 года, расстрелян в Хабаровске 19 сентября 1938-го, реабилитирован в 1957-м. Комиссар флота Глебов-Авилов, уговаривавший команды топить корабли, расстрелян в марте 1937-го. Руководивший затоплением Раскольников под расстрел не попал: он не вернулся из-за границы, написал Сталину открытое письмо и в сентябре 1939-го умер в Ницце при не до конца выясненных обстоятельствах.

Из всех цифр этой истории я запомнил одну, и она не про торпеды. Керосино-динамо — машинка, дававшая на корабль свет, — после ухода последнего человека проработала сама, без электрика и моториста, час пять минут и встала, только когда «Керчь» перевернулась. Через четырнадцать лет её турбины отремонтировали и надолго поставили на Туапсинскую электростанцию. Свет они давали уже берегу — тому самому, что виден с воды в трёх милях от места.