Эвкалипты у абхазских дорог и малярия: что сделали деревья, а что — нефть, рыбка и хинин

Возле белого ствола с лохмотьями коры экскурсовод в Абхазии почти всегда рассказывает одно и то же. Эвкалипт привезли из Австралии, за сутки он выпивает сотни литров воды, им осушили здешние болота и так победили малярию. История складная, и половина в ней правда: болота были, малярия была, эвкалипты сажали.

Не сходится хронология. Весной 1923 года у обследованных жителей Гагры паразитов малярии находили в крови у 44 человек из ста. Весной 1926-го — у пяти. За эти три года никакого эвкалиптового леса вырасти не могло. Цифры взяты из книги «Материалы по изучению малярии в Абхазии», которую выпустил в Сухуме в 1929 году маляриолог Николай Рухадзе, и в разделе о методах борьбы эвкалипта нет. Директор абхазского Института экологии Роман Дбар в 2018 году сказал об этом прямо: дерево отпугивает сколько-то комаров, «но реально влиять на картину распространения малярии оно не может».

Откуда тогда слава осушителя и кто закрыл малярийный сезон на этом берегу?

Монахи под Римом и дерево от «дурного воздуха»

Легенда старше Абхазии. Неподалёку от аббатства Тре Фонтане на окраине Рима висит мраморная доска: с благословения Пия IX в 1867–1868 годах траппист Франц Пфаннер засадил эту местность «бальзамическими эвкалиптами, чтобы одолеть малярию». Место было гиблое. В 1881 году корреспондент British Medical Journal писал, что малярия там стала мягче, а объясняли это целиком деревьями, которых к тому времени высадили двадцать пять тысяч.

Тогда это звучало логично. Само слово malaria значит по-итальянски «дурной воздух»: болезнь считали испарением болот, а эвкалипт пахнет аптекой и сушит землю. Комара как переносчика доказали только в 1897–1898 годах, работами Рональда Росса и Джованни Баттисты Грасси.

В той же заметке 1881 года есть деталь, которую обычно пропускают. Монахи каждый день принимали эвкалиптовый экстракт для профилактики, но когда приступ уже подступал, лучше всего помогал, по их же словам, хинин.

Из Италии слава дерева доехала и до советских авторов. В книге Николаева 1933 года сказано, что в некоторых странах, «как Италия», благодаря эвкалиптам в болотистых местах «исчезла лихорадка».

Бонификаторы, нефть и гамбузия

А врачи в Абхазии к тому времени работали по Россу, то есть били по комару. Рухадзе объясняет выбор так: большую часть мест, где выводится анофелес, можно уничтожить малыми гидротехническими работами, а заболоченные участки, которым нужна крупная мелиорация, составляют «сравнительно небольшой %». Малярийный комар плодится в канаве, бочке, луже у ручья, и настоящее болото тут не главное.

Отсюда набор средств, из которого складывался день профилактического отряда. Нефть на поверхность воды (плёнка душит личинок). Сетки на бочки, цистерны и продухи подполий, где комары пережидают день. Рыбка гамбузия, которую Рухадзе в 1925 году привёз из Италии: с 1926-го ею заселили все водоёмы с постоянной водой. Школьники ловили комаров и искали личинки, а декрет Совнаркома Абхазии обязывал хозяев и учреждения самим делать малые гидротехнические работы. Людей в отрядах называли бонификаторами. Название, которое сам Рухадзе считал «весьма удачным», попало даже в пятилетний план Закгосплана по борьбе с малярией, а до того их звали кто петролизаторами, кто санитарами-дезинфекторами.

Хинин тоже был, но как лечение. Сплошная хинизация двадцатитысячного Сухума, подсчитал Рухадзе, стоила бы 70–80 тысяч рублей в год, а борьба с анофелесом обходилась в 8–10 тысяч. В южных уездах лекарства не хватало совсем: в Самурзакани, по словам доктора Шервашидзе, за порошок хинина давали пуд кукурузы.

Результат виден по Гагре, где малярией болел почти весь посёлок. После кампании 1923 года там регистрировали не больше двух–пяти свежих случаев за лето. В Сухуме в 1925 году за эпидемический сезон записали 162 новых заболевания, в 1926-м — 70, хотя дождливых дней с апреля по сентябрь в 1926-м было 82 против 57 годом раньше.

Большая вода и большие каналы

Двадцатые справились с городами. Низменности остались. У Рухадзе самые малярийные места — Кодорский и Гальский уезды на юго-востоке, где в начале 1920-х не было ни малярийных станций, ни амбулаторий. Это плоский сырой берег к югу от Очамчиры и дальше, в сторону Колхидской низменности. Такие же низкие места есть и на севере, у Пицунды, где мыс нарос из наносов Бзыби и за пляжем до сих пор стоит озеро Инкит.

За неё взялись в тридцатые, и взялись инженеры. Как её осушали, подробно описывает академическая монография «Колхидская низменность: научные предпосылки освоения» (издательство «Наука», 1990). Главной причиной заболачивания там названы дождевые воды. Поэтому сначала вдоль рек насыпали земляные валы от наводнений, потом прокладывали магистральные каналы и ставили насосные станции. Под Поти на опытном участке около 1100 гектаров болото наращивали речными наносами, это называется кольматаж. Итог в монографии подведён одной строкой: осушено и окультурено свыше 70 тысяч гектаров, малярия ликвидирована полностью. Про эвкалипты в этом итоге ни слова.

Эвкалипты при этом сажали, и много. Субтропическую экзотику на этот берег вообще приводили интродукторы, и старейший их адрес — ботанический сад в Сухуме. В путеводителях и пабликах ходит цифра около двадцати миллионов саженцев с 1933 по 1941 год. Документа за ней мне найти не удалось, так что держите её за предание. Надёжнее другое: в 1971 году в Москве защитили кандидатскую диссертацию «Культура эвкалиптов в Западной Грузии (Абхазии и Колхидской низменности)», и защищали её по кафедре растениеводства. Эвкалипт здесь был сельскохозяйственной культурой: быстрый лес на древесину и сырьё для эфирного масла. Масло «сухумского происхождения» даже разбирали отдельно, цинеола в нём, по анализу Рутовского и Козлова, около 65 %. Среди интродукторов был и Николай Смецкой: эвкалипты числились среди посадок в его сухумском дендропарке, а какой год считать началом этого парка, зависит от того, чью страницу открыть.

Может ли дерево выпить болото

Кое-что дерево действительно умеет. Эвкалипт растёт быстрее почти всех деревьев субтропиков: прутовидный за десять лет вытягивается на 20–25 метров, и воду через листья он гонит без передышки. В Индии эвкалиптовые полосы изучают как «биодренаж» — способ опустить слишком высокие грунтовые воды на полях (например, работа Рама и соавторов в Agroforestry Systems, 2007). Работает это медленно, годами, на земле, где под корнями вода, а сверху обычная почва.

Посадить эвкалипт в болото и ждать, пока он его выпьет, нельзя. Справочник «Деревья и кустарники СССР» (1960) пишет о роде прямо: на слишком влажных или заболоченных почвах эвкалипты совсем не растут, разве что отдельные виды выдерживают временное затопление. Прутовидный, один из самых обычных на этом берегу, на избыточно увлажнённых почвах растёт заметно хуже. Выходит, сначала землю осушали каналом, а уже потом на ней вставала роща. Дерево шло за мелиораторами, первым оно не приходило.

Есть и второе слабое место — мороз. Прутовидный переносит без серьёзного вреда короткие −10…−11 °C, а при −12…−13 основная масса деревьев отмерзает до корня. Январь 1950 года ударил по всему побережью: в документах сочинского курорта записано похолодание до 12 градусов мороза, от которого «особенно сильно пострадали» эвкалипты и цитрусы. Защита, которую раз в несколько десятилетий срезает зимой под корень, против малярии не годится. Каналы от мороза не умирают.

Кто стоит вдоль дорог сейчас

Великаны у трасс и санаториев — скорее всего, то, что пережило 1950 год и следующие холодные зимы, плюс поросль от старых пней: эвкалипт хорошо отрастает от корня. Узнать прутовидный легко по стволу. Кора слезает с него длинными лентами и висит, как размотанная бечёвка, отсюда, по одной из версий, латинское viminalis, от vimen — лоза, прут для плетения. Под лентами ствол гладкий, почти белый.

Соседний Сочи проверил, сколько видов эвкалипта вообще выдерживает этот берег. По распоряжению Академии наук СССР от 8 апреля 1950 года в Сочинском дендрарии заложили участок мировой коллекции: больше 700 саженцев 70 видов. После суровых зим начиная с 1963 года в роще осталось около двадцати деревьев. Откуда пошли самые первые, тоже известно: в сочинской истории их связывают с именем Сергея Соколова и его борьбой с малярией. Та же история, только по другую сторону Псоу.

Гамбузии повезло меньше, про неё почти не рассказывают. Дерево видно с дороги, а рыбку длиной в палец в пруду не разглядишь.

Малярии в Абхазии нет с середины прошлого века, а от обычных комаров у моря спасает репеллент, эвкалипт над скамейкой его не заменит.