Шашень, корабельный червь: как родственник мидии съедал флоты и сваи

На суше у дерева враги известные: жук-короед, термит, грибок. Сруб из хорошего бруса при этом стоит век, а то и два, и никто не удивляется. В Чёрном море счёт другой. Павел Дигай в журнале Yacht Russia приводит цифру для Севастополя: там деревянные сваи пирсов не служили больше двух лет, а незащищённое деревянное судно в тёплой солёной воде превращалось в труху за два–пять лет. Точил их не жук и не червь, хотя называли его именно червём. Это двустворчатый моллюск — дальний родственник мидии, которая висит гроздьями на любом причале. По-русски он шашень, по-латыни Teredo navalis, и в нашем море вырастает до двадцати пяти сантиметров.

Раковина у него при этом крошечная. Вся хитрость в ней.

Ракушка на лбу у длинного тела

Если вынуть шашня из доски (сам он оттуда не выходит никогда), увидишь мягкое червеобразное тело, красноватое или белёсое, а на переднем конце — две маленькие известковые створки. В «Жизни животных» под редакцией Зенкевича соотношение дано точно: у взрослого древоточца раковина занимает всего одну тридцатую–одну сороковую длины тела. Для сравнения: у мидии раковина закрывает её целиком, прятаться ей больше некуда. Шашню прятаться не нужно — его домом служит само дерево.

На заднем конце тела две трубочки-сифона, которые высовываются из крошечного отверстия наружу. Через одну он втягивает воду, через другую выбрасывает. Снаружи от всего этого хозяйства видна дырочка в несколько миллиметров. А внутри доски ход тянется на десятки сантиметров. При опасности сифоны втягиваются, и вход запирают две известковые пластинки-«вёсла», паллеты.

Сверло, которое делает восемь движений в минуту

Створки работают как рашпиль. Передняя часть каждой несёт тонкие зазубренные гребни, средняя — грубые зубцы под прямым углом к ним. Моллюск упирается ногой-присоской в стенку хода, поочерёдно сокращает мышцы, и передние края створок расходятся с такой силой, что сдирают слой древесины. Ритм размеренный: 8–12 движений в минуту, круглые сутки.

Ход он сразу выстилает тонким слоем извести, получается трубка. Поперечный срез источенного бревна похож на пчелиные соты. И одна странность, о которой пишут все, кто этих моллюсков изучал: соседние ходы никогда не пересекаются, как бы густо ни было заселено дерево. Биологи предполагают, что соседа выдаёт звук скребущих створок. От этих обходов доска решетится ещё сильнее.

Обед из опилок

Опилки шашень не выбрасывает. Он их ест.

Питается он двояко: как все двустворчатые, процеживает воду и вылавливает планктон, но главное — стружка из собственного хода. В желудке у него есть отдельный большой слепой мешок, всегда набитый опилками. Клетчатку расщепляет фермент целлюлаза до глюкозы. Помогают бактерии, живущие прямо в жабрах: вид Teredinibacter turnerae связывает азот из воды. Без них на одной древесине, где азота почти нет, моллюск бы не выжил.

Растёт на такой диете он быстро. В Балтийском море сосновое бревно оказывается изрешечено за шестнадцать недель, дубовое — за тридцать две, а дерево толщиной в тридцать сантиметров исчезает целиком примерно за год. Балтика холоднее и преснее нашего моря.

Почему Чёрное море ему подходит

Шашень выдерживает солёность от пяти до тридцати пяти промилле и температуру от одного до тридцати градусов, а растёт и размножается между одиннадцатью и двадцатью пятью. У поверхности нашего моря солёность семнадцать-восемнадцать промилле, а по температуре вода у Сочи большую часть тёплого сезона укладывается в его рабочий коридор. В базе ИПЭЭ РАН по самым опасным инвазионным видам России шашень записан обитателем Чёрного моря, причём не единственным тередо в нём: рядом живёт ещё один вид.

Есть у шашня и граница снизу, по глубине. Ему, как любому моллюску, нужен кислород, а в Чёрном море глубже 100–150 метров его нет. Поэтому древние корабли на большой глубине сохраняются с мачтами, а мелководные остовы — нет. Эту сторону истории мы уже рассказывали в статье про затонувшие суда у сочинского берега, повторять не буду.

С кормы прогулочного катера, стоящего на купании, видна вся толща, где шашень может жить: от поверхности до песчаного дна в нескольких метрах под тобой. Будь корпус под тобой деревянным, эта вода точила бы его всё лето.

Что видно с понтона сегодня

А корпус под тобой не деревянный. Это первое, что бросается в глаза, если пройтись по понтонам марины: вокруг стеклопластик и металл, сваи бетонные. Шашню здесь попросту нечего есть. Войну с ним, если верить историкам флота, выиграли не краской: она сошла на нет вместе с деревянным судостроением.

Дерево на современных лодках осталось, но выше воды. На спорт-круизере «Адель», который выходит из Имеретинского порта, тиковая палуба и купальная платформа на корме — брызги и солнце до палубы достают, шашень нет: ему нужна древесина, постоянно стоящая в воде. Днище при этом никуда не делось как поле боя. Только нападают на него теперь другие: балянусы, мидии и водорослевая плёнка, от которых корпус красят необрастающей краской. Как быстро обрастает днище и во что это обходится, считали отдельно.

Мидии, облепившие сваи, для шашня родня. Обе — двустворчатые, обе цепляются к опоре нитями биссуса в первые дни после оседания. Дальше пути расходятся: мидия остаётся снаружи и фильтрует воду, а личинка шашня ищет гниющую древесину, уходит в неё и больше никогда не показывается.

Две провинции и учёный Зелль

В 1731–1732 годах корабельные черви вдруг размножились у берегов Голландии в небывалом количестве. Под ударом оказались деревянные облицовки дамб, и вместе с ними — две провинции страны оказались под угрозой затопления. Облицовки пришлось спешно менять, а потом и вовсе заменять тяжёлым камнем, что обошлось стране очень дорого.

Тогда голландцы и попросили натуралиста Готфрида Зелля разобраться, что за тварь их ест. Он выяснил, что червь — вовсе не червь, а моллюск, сильно изменившийся ради жизни в узком ходе. Ошибка предков простительна: ракушка на конце длинного тела в глаза не бросается.

Флотам доставалось и до того. В 1503 году, в четвёртом плавании, Колумб просидел на Ямайке целый год, потому что древоточцы почти доели его корабли. В начале двадцатого века шашень, попав в залив Сан-Франциско, разрушил там большую часть пирсов.

Козьи шкуры, медь, креозот

Египтяне корабли красили, римляне обивали металлом, на Востоке обшивали козьими шкурами. В шестнадцатом веке голландцы додумались до двойной обшивки: внутренний слой из прочного дерева, наружный ниже ватерлинии — из бросового, которое отдавали червю на съедение, а между ними прокладывали смолёную паклю. Англичане попробовали и перешли на свинцовые, потом медные листы. Королевский флот в восемнадцатом веке оббивал днища медью именно из-за шашня.

Были и способы попроще. Моряки знали, что личинки не терпят пресной воды, и заводили деревянные суда в устья рек. Ещё суда вытаскивали на берег сушиться, но шашень умеет запечатать ход и переждать, так что сушить приходилось долго. В 1878 году нашли средство, которое работало: креозот, пропитка из каменноугольного дегтя. Даже он надёжно брал только смолистую сосну, пропитанную насквозь.

Ни одна пропитка так и не стала полной защитой. Надёжно помогало только одно: строить не из дерева.

Туннель под Темзой

Самое неожиданное в этой истории случилось на суше. Французский инженер Марк Брюнель работал на верфи и разглядывал, как корабельный червь идёт сквозь мокрое дерево: скребёт перед собой створками и тут же закрепляет пройденное известковой трубкой. В 1818 году Брюнель запатентовал проходческий щит — железную решётчатую раму, под защитой которой рабочие копали грунт впереди, а сзади сразу выкладывали кирпичную обделку. Так прошли первый туннель под Темзой: копать начали в 1825-м, открыли в 1843-м.

Щит потом стал круглым, но принцип остался: копать и сразу крепить за собой. Так что моллюск, из-за которого голландцы боялись потерять две провинции, выходит, числится ещё и в соавторах подземки.

Бревно в устье Мзымты

После паводков на сочинские пляжи выносит плавник: коряги, стволы, доски. Мзымта после дождей растекается по морю пресной линзой: океанологи мерили у её устья около четырёх промилле на полуметре глубины и уже семнадцать на трёх метрах. Шашню нужно не меньше пяти, а его личинки сильного опреснения не переносят. Получается, что бревно, которое плывёт в самом верхнем слое у устья, какое-то время в безопасности, а уходя в солёную воду, становится чьей-то едой. Или нет: линза живёт от часов до дней, а коряга плавает неделями.

Есть ли в выброшенных на наш берег корягах ходы, выстланные известью, и сколько дерево должно пролежать в море, чтобы их получить, — замеров по сочинскому побережью я не нашёл. Может быть, кто-то из читателей, подобрав на гальке под Адлером дырявую доску, уже держал в руках ответ?