Крепость Годлик у Чемитоквадже: три датировки, каменный мешок в башне и берег, срытый под железную дорогу

«Сколько лет этой крепости?»

Кажется, что ответ будет таким же коротким. Про развалины в устье реки Годлик, в Чемитоквадже между Лазаревским и Головинкой, справочники отвечают уверенно: основана в V веке, византийская, потом генуэзская. Только у археолога, которая несколько сезонов расчищала эти стены, пятого века в выводах нет, и она прямо пишет, что согласиться с ним не может. А первый человек, копавший здесь в 1957 году, считал крепость целиком позднесредневековой.

Три исследователя — три нижние границы: V век, VII век и XIV век. Девять столетий разброса на один холм над морем. Но спор о датах в этой истории не главное. Интереснее, как этот холм выглядел со стороны воды, когда на нём жили.

Три ответа на один вопрос

Первым был Н. В. Анфимов. В 1957 году он вскрыл часть самой большой башни и узнал византийский приём: две каменные стенки-панциря, между ними забутовка на известковом растворе. И всё же датировал крепость XIV–XV веками.

Потом Ю. Н. Воронов, составлявший археологическую карту Сочи. В отчёте 1969 года и в книге 1979-го он развёл жизнь крепости на два строительных периода: V–VIII века и XIV–XV. Ранний период он связал с «крепостью Багу», которую упоминает поздний античный перипл, известный как Псевдо-Арриан. Эту версию и переписывают справочники.

Третья версия принадлежит Брониславе Овчинниковой, руководителю Лооской экспедиции Уральского университета. Её итоговая статья вышла в 2020 году в «Археологических вестях» Института истории материальной культуры РАН (выпуск 28). Периодов у неё три: VII–X века, затем вторая половина XIII — первая половина XV, и последний, османский, — конец XV–XVI век.

Сама Овчинникова признаёт, что выводы Анфимова и Воронова «до сих пор остаются приоритетными в современной историографии». Общепринятой считается датировка Воронова, а версия того, кто дольше всех работал на памятнике, остаётся мнением одного автора.

Почему спор не решить лопатой

Копнуть двор и посмотреть слои не выйдет, и причина вполне советская. С конца 1950-х внутри крепости стояла воинская часть. Древние стены служили ей забором и всё это время «подновлялись» — кавычки Овчинниковой. Под коммуникации, дороги и казармы вели взрывные работы, и культурный слой внутри старого крепостного двора был почти полностью уничтожен.

Часть расформировали в 1991 году, и городское управление культуры позвало уральцев, которые до того несколько сезонов работали на храме над Лоо. С 1992-го экспедиция перешла сюда. Даже годы работ указаны по-разному: в аннотации статьи 1992–1996, в её тексте 1992–1997, в Википедии 1992–1993. С этим памятником так во всём.

Что досталось археологам: около 2,5 гектара площади и примерно сорок процентов каменной кладки от первоначального объёма. На поверхности читаются четыре участка стен и три башни. Ещё четыре башни, предположительные, проступили только при расчистке: от них остались фундаменты. По реконструкции архитекторов УрГАХА стены поднимались на семь с половиной — восемь метров, башни на десять.

Что говорят черепки

Датировать приходится по случайному. Экспедиция собрала 3994 фрагмента керамики. Почти девять десятых — тарная посуда, и из неё 83 процента составляют пифосы, большие вкопанные в землю сосуды для хранения. Среди обломков нашлась так называемая «хазарская» посуда — на ней, собственно, и держится версия Овчинниковой о VII–X веках и контактах местного населения с Хазарским каганатом.

Остальное попадало в руки почти анекдотическим путём. Кувшинчик-ойнохою нашли при расчистке внешней стороны восточной стены; близкие ему известны в Херсонесе VII–VIII веков. Железный наконечник копья длиной 51 сантиметр вынули из земли у южной стены, когда строили летний кинотеатр. Монету подобрал житель Лазаревского в развале у северо-восточной башни, и хранится она в его личной коллекции. С виду это солид Юстиниана, VI век; Овчинникова по надписям относит её к более позднему правлению.

Вот и весь спор в миниатюре: одна монета, два прочтения, разница в несколько десятилетий.

Каменный мешок в угловой башне

Больше всего работы досталось северо-восточной угловой башне, в статье она обозначена цифрой III. Внутри башню делит на две части поперечная стена, и в южной половине расчистка открыла помещение, которое археологи назвали «каменным мешком».

Это замкнутая трапеция длиной 6,3 метра и шириной от полутора до двух с половиной метров. Стены отвесные, выше шести метров: без верёвки туда не спуститься. Входя со двора, человек видел внутреннюю стену башни и принимал её за наружную — о полости за ней не догадаешься.

Для чего она, никто не знает. Овчинникова перебирает варианты — место наказания, укрытие, камера для пленников перед продажей — и приводит параллель из Каффы: в 1471 году генуэзцы посадили в башню тамошней цитадели свергнутого крымского хана Нур-Девлета, пришедшего к ним за помощью.

В соседнем помещении стоял столб 1,7 на 1,7 метра, завалившийся под углом в семьдесят градусов; его выпрямили и заключили в железный каркас. По низу он опоясан пожарным слоем в тридцать сантиметров. Архитекторы видят в нём остаток сигнальной площадки.

Берег, которого больше нет

Теперь о том, что видно с воды. Точнее, чего с неё уже не увидеть.

Сегодня крепость стоит на береговой террасе метрах в двадцати–двадцати пяти над морем, у самого устья, — так же, как Мамай-Кале над Псахе. Юго-западный край обрывается к пляжу. Этот обрыв рукотворный наполовину. Когда железную дорогу Туапсе — Адлер клали по кромке берега, скальные породы береговой полосы разобрали — и вместе с ними, по словам Овчинниковой, ушла вся южная часть крепости и тот кусок ландшафта, который связывал её с морем. Так что поезд, проходящий под холмом, идёт по месту, где у крепости когда-то был выход к воде.

Архитекторы УрГАХА В. И. Симиненко и В. М. Поздникин попробовали восстановить, каким берег был при жизни крепости. Уровень моря в конце I тысячелетия здесь, предположительно, стоял выше нынешнего на три–четыре метра. Их модель показывает берег с косой, уходившей в море метров на двести, и лагуну за ней — удобное место, чтобы причалить, разгрузиться и спрятать суда. То есть крепость, похоже, охраняла маленькую гавань. От гавани не осталось ничего, от косы тоже, а сама река Годлик, как отмечено в статье, ныне пересыхает.

Оговорюсь: это реконструкция методом интерполяции, а не раскопанный причал. Но она объясняет выбор места.

Ёлочка, пифосы и чужой хлеб

С генуэзским периодом спорят меньше всех — его признают все три исследователя. Видно его по кладке. В западной части, ближе к берегу, стоит дополнительная стена, отсекающая маленькую цитадель, толщиной до двух с половиной метров. Где отёсанная облицовка осыпалась, видна забутовка: наклонные булыжники, сходящиеся «ёлочкой». Такой приём считают генуэзским.

А вот находка, которая объясняет, зачем крепость вообще понадобилась итальянцам. На пятачке в 36 квадратных метров внутри цитадели нашли семь развалов однотипных пифосов, вкопанных в материк на расстоянии полутора метров друг от друга, каждый в каменной обкладке. Рядом — жернова, целые и в обломках, и остатки печи-тандыра. Такие пифосы относятся к XIII–XIV векам. Похоже на склад зерна.

Зерно здесь — ключ. После поражения при Манцикерте в 1071 году Византия потеряла житницы Анатолии, и хлеб из Зихии, как называли этот берег, стал для Константинополя и Трапезунда жизненно необходим. С середины XIII века торговлю перехватили итальянцы. По данным, которые приводит Овчинникова, в отдельные годы Генуя получала из Зихии десять–пятнадцать процентов всего потребляемого хлеба. Крепость в устье Годлика, по её версии, была одной из таких факторий.

Ядра у юго-западной стены

Конец у фактории вполне датированный. В 1475 году османы взяли Каффу, и вслед за этим пошли походы на черкесский берег. Возле юго-западной стены Годлика нашли чугунные ядра. Во дворе цитадели — наконечники стрел, один из них типичен для XV–XVII веков.

Пустела крепость постепенно, керамика доходит до начала XVII века. Потом провал, пока в 1830-х руины не описал швейцарец Дюбуа де Монпере.

С воды, с дороги и в какое время года

С палубы крепость честно почти не видна. Проходя вдоль этого участка, видишь зелёный холм, пятиэтажки Волконки, насыпь железной дороги у самой воды и распадок, где была река. Кладку скрывает лес, а то, что осталось от стены со стороны моря, давно лежит внизу, под обрывом.

Сами стены смотрят с суши, с улицы Курской. Среди того, что видно, — та самая северо-восточная башня с каменным мешком, которую уральцы частично отреставрировали.

Ехать туда стоит не в июле. Летом зелень закрывает всё, и низкие участки стен, едва выступающие из земли, можно пройти и не заметить. Поздней осенью, когда облетит листва, и до середины весны кладку видно куда лучше: читается и двухпанцирная византийская стена, и генуэзская «ёлочка» на цитадели. В ноябре там, кроме того, почти никого нет — только поезд внизу да море, которое когда-то подходило к стенам ближе.