Промысел, который закрыли на памяти живущих: дельфин как сырьё

1882 год, Сухуми: на берегу открывается завод, который вытапливает из дельфинов жир. Не опытная установка и не кустарный промысел — производство. С этой даты у черноморского дельфина начинается вторая биография, о которой на палубе не вспоминает никто.

А вспомнить стоит ровно в ту минуту, когда стая заходит в носовую волну. Животное, которое сейчас идёт в полуметре от форштевня и явно развлекается, принадлежит к виду, который на этом же берегу считали сырьём — и считали недавно, на памяти ныне живущих людей.

Их брали ради жира

Первое, что рушит привычную картинку: главной ценностью в туше был жир.

Шли в дело жир и туша. Жир вытапливали и пускали на технические нужды и на витамин D, тушу перемалывали в муку для птицы и скота, кожу выделывали. Мясо тоже не пропадало — из него делали консервы и колбасу, а оболочку для этой же колбасы брали из дельфиньих кишок. Но кормила промысел не еда: считали и платили за жир.

То есть промысел был индустриальным по логике: не «поймали к ужину», а «сдали на переработку по весу». Отсюда и масштабы, которые с рыбацкой лодкой не имеют ничего общего.

Обратите внимание на дату завода — 1882 год. Это раньше, чем в Сочи появился водопровод, раньше первой каменной церкви города и через десять лет после того, как здесь открылось пароходное агентство. Курорта на этом берегу ещё нет, дачи не построены, приезжих единицы — а перерабатывающее производство уже стоит. Промышленность добралась сюда раньше отдыха.

Чтобы почувствовать масштаб этого «раньше»: первую каменную церковь Сочи освятили только в 1891 году, через девять лет после сухумского завода. Посад ещё деревянный, дорог вдоль берега нет, всё сообщение — морем. А цех, перерабатывающий морских млекопитающих в жир и муку, на побережье уже работает.

И это многое объясняет в том, как здесь вообще смотрели на море. Не как на вид из окна санатория — вида из окна ещё не существовало. Как на источник сырья: рыба, жир, соль, лес по рекам. Дельфин в этой картине мира занимал строку между сельдью и китом, и вопрос «а не жалко ли» звучал бы тогда так же странно, как сегодня звучит промысел.

За период с 1946 по 1983 год по имеющимся подсчётам убито не менее двадцати четырёх — двадцати восьми тысяч одних только афалин. Цифра осторожная и заведомо неполная: статистика тех лет собиралась не всеми странами и не за все годы — турецкие официальные данные, например, начинаются только с 1967-го. Реальное число выше, насколько — не знает никто.

Три вида, и все три — те же самые

Промышляли не какой-то отдельный «промысловый» вид. Брали всех, кто попадался, а в Чёрном море их всего три, и про разницу между ними у нас есть отдельный разбор: афалина, белобочка и азовка — та самая морская свинья, которую и дельфином-то называют по привычке.

Это ровно те же три вида, которых сегодня встречают с прогулочного борта. Афалина — крупная, любопытная, именно она чаще всего идёт в носовой волне. Белобочка держится стаями мористее. Азовка сторонится судов и показывается на секунду, без прыжков. Больших китов среди них нет, и почему в Чёрном море остались только эти три вида, зависит от устройства самого моря.

Когда сегодня считают, сколько их в нашей полосе от Сочи до Анапы, считают потомков тех, кого не добрали.

Запрет пришёл не сразу и не везде

Вот здесь придётся быть аккуратным с датами.

Закрывали промысел в два приёма. В 1965 году приказ Минрыбхоза СССР ввёл лимит на вылов и запретил бить дельфинов в период размножения. В следующем году вышел второй приказ — полный запрет добычи в Азово-Черноморском бассейне с 1 мая 1966 года, сразу на десять лет; в августе к запрету присоединились Болгария и Румыния. Когда срок вышел, его продлили ещё на десять лет. Отсюда и разнобой в пересказах: где-то стоит 1965-й, где-то 1966-й, хотя это два разных приказа, а не спор о годе.

Турция продолжала промысел ещё почти два десятилетия и остановила его только в 1983 году. Отсюда и граница в статистике: подсчёты добычи по афалине обрываются этим же годом.

Разрыв между странами объясняет, почему запрет не сработал мгновенно. Море общее, популяция общая, и пока одна её часть охраняется, а другая нет, восстановление идёт медленнее, чем на бумаге.

Что от этого осталось сегодня

Ничего не осталось в промысловом смысле: дельфинов не добывают, заводов нет, статьи в правилах нет. Но последствия читаются до сих пор.

Численность не вернулась к тому, что было до промысла, — и не могла. Дело в скорости, с которой такая популяция способна восстанавливаться, а она у дельфина устроена почти как у человека.

Беременность у афалины длится двенадцать месяцев. Молочное питание детёныш заканчивает не раньше полутора лет, а чаще ближе к двум. Половая зрелость наступает в пять-шесть лет. Сложите: самка занята одним детёнышем около трёх лет подряд, и до первых родов от её собственного рождения проходит полдесятилетия.

Теперь наложите на этот темп изъятие десятками тысяч особей за несколько десятилетий. Восстановление после такого считается не годами, а поколениями, и полвека без промысла — это всего два-три поколения животных. К этому добавились сети, в которых дельфины путаются, и состояние кормовой базы, зависящее от совсем других причин. Бывали и вспышки болезни: летом 1994 года на северный берег моря выбросило 47 белобочек, а у двух вскрытых нашли вирус, родственный возбудителю кори.

Поэтому корректная формулировка про встречу с дельфинами на прогулке звучит именно так, как мы её всегда и пишем: они встречаются, а не гарантируются. Это не осторожность маркетолога. Это следствие того, что произошло с этой популяцией в двадцатом веке.

И честная граница того, что я знаю. Цифры добычи за ранние десятилетия оценочные, а общая оценка «сколько всего добыли за век» гуляет в разных публикациях в разы. Твёрдо известно немногое: промысел был индустриальным, шёл больше века, закрыли его в середине шестидесятых, а Турция — позже. Всё остальное в этой истории пока считается приблизительно.