Мия: ракушка-вселенец, которая молча взяла дно Керченского пролива и так же молча его отдала

Представьте заливной луг, где растёт полсотни трав. Проходит пара десятков лет, и на том же месте стоит почти сплошное поле одной культуры: видов вчетверо меньше, зато зелёной массы с гектара в четыре-шесть раз больше. Никто ничего не сеял. На суше такое заметили бы с дороги. Под водой Керченского пролива это случилось в конце XX века, и заметили только гидробиологи с дночерпателем. Культура называется мия, Mya arenaria, песчаная ракушка из Северной Атлантики. В её поселениях на один квадратный метр дна приходилось в среднем 770 граммов живности, а в самых богатых точках — до 1599 граммов. Из этого веса 78–85 процентов давала она одна.

Про рапану слышал каждый, кто покупал на пляже раковину-сувенир. Мию на пляже не продают, она не хищник и ничего никому не сделала. Её история тише — и по-своему страннее.

Ракушка, которая не двигается

Мия — двустворка длиной до тринадцати сантиметров, раковина грязно-белая или желтоватая, тонкая, с грубыми кольцами нарастания. Живёт она в грунте, закопавшись на десять-пятнадцать сантиметров, а крупная — до сорока-пятидесяти. Наружу, на поверхность дна, выходит только кончик толстого сифона с двумя отверстиями: через одно вода с планктоном и детритом засасывается, через другое уходит.

Самое интересное в её образе жизни — неподвижность. Личинка две-три недели, а в плохих условиях и дольше, плавает в толще воды, потом оседает, какое-то время ползает на ноге и цепляется нитями биссуса за что попало. Потом закапывается. И всё: место, выбранное в первые недели, взрослая мия уже не меняет. Живёт такая ракушка десять-двенадцать лет, отдельные — до двадцати восьми. Всю жизнь в одной норе.

Отличить пустую створку мии от прочих можно по одной детали: на левой створке у замка торчит ложковидный выступ, хондрофор. У сердцевидки, мидии или анадары ничего похожего нет.

Из Америки в Данию — раньше Колумба

Мия вообще один из самых старых вселенцев Европы, и черноморская глава у неё не первая. Когда-то, ещё в плиоцене, вид жил и в европейских водах, но в начале плейстоцена здешние популяции вымерли, уцелела только северо-западная Атлантика — побережье Америки.

А потом мия вернулась. В 1992 году в Nature вышла заметка датских исследователей под заголовком «Clams before Columbus?» — «Ракушки до Колумба?». Створки из песчаных отложений на северном побережье Ютландии радиоуглерод датировал 1245–1295 годами нашей эры. До плавания Колумба ещё два века. Авторы предположили, что ракушку завезли викинги, ходившие в Гренландию и к берегам Северной Америки. Гипотеза красивая и до сих пор обсуждается: в 2017 году в журнале Marine Biodiversity вышла отдельная работа о том, как именно мия могла заново заселить Европу в Средние века. Точного ответа нет. Есть датировка, и она упрямая.

1966 год, Одесса

К нам мия пришла уже с судами, а не с драккарами. По словам керченского гидробиолога А. С. Терентьева, двустворка проникла в Азово-Черноморский бассейн в прошлом столетии «в результате повышения активности судоходства» — то есть, скорее всего, личинкой в балластной воде, тем же маршрутом, что и многие другие пришельцы.

Дата первой находки в научных текстах плавает между «шестидесятыми» и конкретным годом, но первоисточник один: в 1966 году моллюска впервые нашли в северо-западной части Чёрного моря у берегов Одессы, о чём написали в 1967-м Бешевли с соавторами. В обзорах по вселенцам пишут, что за считаные годы мия стала там массовой. Следом пришла очередь Азова: статья М. Я. Савчук 1980 года так и называется — «Mya arenaria — новый элемент в фауне Азовского моря».

Для сравнения: анадару у кавказского берега нашли в 1968-м, всего на два года позже. Два вселенца пришли почти одновременно, а встретились на одном дне десятилетия спустя.

Северо-запад моря, кстати, в те же годы переживал свою катастрофу — летнюю мёртвую зону у дунайских устьев, где задыхалось дно.

Триста пятьдесят два захвата дночерпателем

С 1986 по 2016 год сотрудники керченского отдела Азово-Черноморского филиала ВНИРО сделали в проливе 352 станции. На каждой за борт опускали дночерпатель Петерсена: стальные челюсти захватывают кусок грунта площадью ровно десятую часть квадратного метра. Крупных животных из пробы взвешивали до десятой доли грамма, мелких — до тысячной.

Результат опубликован в 2024 году в журнале «Экосистемы» Крымского федерального университета. Биоценоз мии впервые встретили в 1994 году в центральной части пролива — лоскутами, между косами Чушка и Тузла и вдоль крымского берега. Лежал он только на иле и на заиленной ракуше: на иле пятна занимали от 59 до 86 процентов его площади. На других грунтах этот биоценоз в пробах не встречался.

В сообществе насчитали всего тринадцать видов животных. Средняя биомасса самой мии — 628 граммов на квадратный метр при численности около пятидесяти штук. Для сравнения, рядом жила сердцевидка церастодерма: её было впятеро больше по счёту, около двухсот пятидесяти на метр, а весила она в сумме 58 граммов. Мелюзга против тяжеловесов. Ниже 42 процентов веса всего сообщества доля мии не опускалась ни на одной станции.

Тут и возвращается сравнение с лугом. До мии на этих илах стоял биоценоз той самой церастодермы — сообщество, обычное и для Азовского моря. Когда его место заняла мия, видов стало в три с половиной раза меньше. Из проб полностью исчезли книдарии и иглокожие. Брюхоногих моллюсков стало меньше по числу видов в восемь раз, полихет — в четыре, двустворок — в три.

А общий вес живого на квадратном метре вырос в 3,8–5,9 раза. Почти целиком за счёт мии: её биомасса по сравнению с временами церастодермы увеличилась в 542–707 раз. Разнообразие упало, урожай вырос. Всё как на поле, где дикий луг распахали под картошку, — только здесь никто не пахал.

Чем мия так мешает соседям, Терентьев объясняет ссылкой на шведскую работу по Балтике: там заметили обратную связь между плотностью взрослых мии и церастодермы и количеством недавно осевших личинок двустворок. Взрослые, сидящие плотно, не дают молоди осесть. Для вида, который по десять лет и дольше сидит на одном месте, это серьёзное преимущество: пока старики сидят в своих норах, новым жильцам просто некуда лечь.

Почему царство кончилось

И всё-таки керченское царство мии оказалось недолгим. Автор пишет прямо: биоценоз мии в проливе неустойчив. То же самое заметили у Одессы. А в Белом и Баренцевом морях те же сообщества держатся стабильно.

Одну из причин в статье называют конкретно. Поселения мии плохо переносят заиление, вызванное человеком, а в Керченском проливе ил регулярно переоткладывается при дноуглубительных работах — когда чистят и углубляют судоходный канал. Ракушке, которая не может переползти на новое место, свежий слой ила сверху может стоить жизни: сифону надо дотянуться до воды.

На освободившееся место пришла анадара. При смене доминанта численность мии упала в 20–22 раза, биомасса — в 37–60 раз, и её доля в весе сообщества опустилась ниже шести процентов. Видов при этом стало больше в 3,8 раза, общий вес живого на метре почти не изменился. Терентьев называет биоценоз мии промежуточным — стадией между церастодермой и анадарой. Три хозяина одного дна за тридцать лет, и два из них — приезжие.

А у нашего берега

С прогулочного катера у Сочи мию не увидеть, и дело не только в глубине. Это ракушка мягких грунтов и опреснённых мелководий — лиманов, заливов, проливов. Сочинский берег устроен иначе: галька у уреза, потом песок, и только глубже, на двадцати-тридцати метрах, начинается заиленное дно, где у нас хозяйничает как раз анадара. Данных о заметных поселениях мии на кавказском участке мне найти не удалось, и выдумывать их незачем.

Зато механизм, который погубил мию в проливе, можно представить и с палубы. Когда якорь уходит на мягкий грунт и потом выбирается обратно, на лапах висит серо-бурый ил, а за бортом расплывается мутное облако. Для якоря это пустяк. Для существа, которое годами сидит на одном месте и дышит через трубку сифона, облако ила размером с судоходный канал — конец света.

Вернётся ли луг

Самый интересный вопрос в этой истории остаётся без ответа. В проливе видна последовательная смена хозяев: церастодерма, потом мия, потом анадара. Ядро из одних и тех же видов при этом сохранялось на всех трёх стадиях, менялись в основном редкие соседи и главный жилец. Терентьев замечает деталь: в биоценозе анадары средний вес церастодермы вырос с 0,1–0,3 до 0,2–1,9 грамма. Сердцевидка снова растёт, но вернуть себе дно не может — по мнению автора, опять мешает оседание молоди.

Значит ли это, что анадара — окончательный хозяин керченских илов? Или она тоже промежуточная, и через двадцать лет кто-то из гидробиологов, опустив тот же дночерпатель Петерсена, вытащит сообщество, которого сегодня никто не ждёт? Или однажды, когда канал перестанут так часто углублять, мия вернётся в свои норы? Ряд проб в опубликованной работе обрывается на 2016 годе. Ответ лежит там, в иле, на глубине сорока сантиметров.